Ce zice lumea
Analize

Ян Томаш Гросс, Ирена Грузинска Гросс “Золотая жатва” (Фрагменты из книги)

С разрешением издательства мы публикуем фрагменты из книги “Золотая жатва” Яна Томаша Гросса и Ирены Грузинской Гросс.
Профессор Ян Томаш Гросс родился в Польше, но в связи со своим участием в студенческих протестах в 1968 г., вынужден был эмигрировать с родителями в США. В 1975 г. защитил докторскую диссертацию в Йельском университете. Был пригашенным лектором в самых престижных американских университетах, таких как Гарвардский и Стэнфордский, а также в университетах Парижа, Вены, Кракова, Тель-Авива и других городах. Автор книг “Польское общество под немецкой оккупацией: Generalgouvernement, 1939-1944”, “В сороковом нас мать в Сибирь выслала. Польша и Россия, 1939-1942 г.”, “Революция из-за границы. Советский захват польской Западной Украины и Западной Белоруссии”. Книги Гросса были переведены и издавались на английском, польском, румынском, шведском, венгерском, русском, итальянском и других языках.
В трилогии, состоящей из книг “Соседи, или История уничтожения еврейского местечка”, “Страх. Антисемитизм в Польше после войны”, “Золотая жатва. О том, что происходило вокруг истребления евреев” (при участии Ирены Грудзиньской-Гросс), Ян Томаш Гросс обратил внимание на тему участия местного населения “соседей” в Холокосте по всей Европе. Он начал дискуссию о взаимоотношениях между евреями и их христианскими соседями, об антисемитизме и послевоенным насилии в отношении евреев в Польше и в Европе. Эта дискуссия продолжается и сегодня, являясь важной для критической идентичности стран Восточной Европы в посттоталитарную эпоху.
“Золотая жатва“ названа самым главным событием книжной индустрии в Польше в 2011 г. Книга была удостоена награды Ассоциации германских исследователей (США) “Sybil Halpern Milton Book Prize” как лучшая на тему Холокоста, изданная в 2011 г.
На следующей неделе профессор Гросс посетит Кишинев, в рамках публикации книги Яна Томаша Гросса «Золотая жатва. О том, что происходило вокруг истребления евреев» на русском языке (издательство “Нестор-история”, Переводчик Леонид Мосионжник).
С программой визита Яна Гросса в Кишиневе можно познакомиться здесь.

Версию этой статьи на румынском можно прочитать здесь.

***

Фотография, послужившая толчком к написанию этой книги, впервые была опубликована в «Газете Выборчей» (Gazeta Wyborcza) — за 8 января 2008 г.1 Она произвела на меня тогда огромное впечатление, и я не понимал, почему она совершенно не вызвала читательских откликов. Она принадлежала одному из жителей Волки-Округлик — местности, находящейся около Треблинки, и изображает окрестное население вокруг черепов и костей, вырытых на поле, оставленном лагерем. Когда затем, годом позже, я получил предложение от Oxford University Press написать небольшую книжку для серии, запланированной этим издательством, — эссе об одном из снимков, относящихся к той сфере, которой занимается автор, — я сразу подумал об этой фотографии.

***

Что мы видим на снимке

Złote_żniwa-Treblinka_fotografia

На первый взгляд, картина на фотографии кажется хорошо знакомой: крестьяне во время жатвы отдыхают от работы. Орудия на плечах или поставленные на торец служат им опорой, а перед группой, запечатленной на снимке, лежат сложенные на землю плоды.

У многих из нас такие снимки остаются в альбомах после летних каникул, проведенных в деревне у близких или дальних родственников; другие привезли их из харцерского (пионерского) лагеря в глубокой провинции, где они помогали на сенокосе. Каждый год летом на первых страницах газет в коммунистических странах такими снимками отмечались успехи коллективного хозяйства. Более или менее художественно выполненные варианты таких сцен можно было увидеть в музеях и картинных галереях.

И однако, несмотря на буколическую картину (группа мужчин и женщин, занятых разговорами на лоне природы), фотография вызывает тревогу. Не только потому, что она нерезкая, или что рядом с гражданскими лицами стоят люди в форме. То, что мы видим, — знакомое, и вместе с тем какое-то чужое. Если бы, например, вместо хвойных деревьев на заднем плане были пальмы, можно было бы подумать, на худой конец, что снимок сделан в пустыне. А когда под конец мы видим, что плоды, сложенные у ног сфотографированной группы, — ни более ни менее как человеческие черепа и кости, — мы чувствуем себя еще более растерянными. Кто эти женщины и мужчины на снимке и чем они занимаются? Откуда это фото?

Сделанный вскоре после окончания Второй мировой войны, в середине XX в., снимок представляет групповую сцену где-то в центре Европы. На фотографии рядом с группой мазовецких крестьян увековечен холм из праха 800 тыс. евреев, убитых в газовых камерах или сожженных в Треблинке с июля 1942 по октябрь 1943 г. Европейцы, которых мы видим на снимке, по-видимому, занимались раскапыванием человеческих останков в поисках золота и драгоценностей, которые проглядели нацистские убийцы: это кропотливое занятие, так как, по рассказам палачей, они скрупулезно заглядывали еврейским трупам во все отверстия тела и вырывали золотые зубы.

Зрелище, кажущееся таким мирным, касается двух центральных тем Холокоста: массового убийства евреев и сопутствующего грабежа еврейского имущества. Что оба явления были между собой неразрывно связаны — об этом достаточно свидетельствуют разговоры в anus mundi, в газовой камере Освенцима, между заключенным Филиппом Мюллером, для которого это был первый день работы по обработке и уничтожению трупов, и эсэсовским надзирателем.

После того как транспорт словацких евреев весной 1942 г. был отправлен в газовую камеру, заключенные из зондеркоманды, обслуживавшей крематорий, получили приказ снять одежду с убитых.

Передо мной лежал труп женщины. Весь дрожа, трясущимися руками я начал снимать с нее чулки. Впервые в жизни я прикасался к покойнику. Тело было еще теплым. Чулок, который я стягивал с ноги, порвался. [Эсэсовец] Штарк, наблюдавший за этим, ударил меня с криком: «Что ты творишь, смотри, что делаешь, эти вещи еще можно использовать».2

Первый комендант лагеря смерти в Собиборе, а позже в Треблинке, Франц Штангль, на вопрос американской журналистки Гиты Серень: «Как вы в то время думали, что было причиной уничтожения евреев?», — ответил: «Хотели забрать их деньги. Понимаете ли вы, какие фантастические суммы входили в игру?» Ведь прибыльность всего предприятия не была безразлична для тех, кто его осуществлял. Глава СС и полиции в Люблине Одило Глобочник, руководивший операцией «Рейнхард» (секретное название в честь убитого чешскими подпольщиками обер-полицмейстера Рейнхарда Гейндриха, именем которого была названа инициатива по истреблению всех евреев в Генерал-губернаторстве3), вызвал Штангля в середине августа 1942 г. и дал ему следующую инструкцию: «Поедешь в Треблинку. Мы туда отправили уже сто тысяч евреев, а еще не получили ни вещей никаких, ни денег. Хочу знать, в чем дело…»

Штангль очень хорошо справился с поручением, и вскоре из Треблинки начали уходить транспорты с вещами убитых евреев. Кроме бижутерии, драгоценностей и денег в разных валютах, из лагеря было отправлено «всего более тысячи вагонов, груженых вещами убитых. Экспедиционная отправка вагонов происходила на станции Треблинка после того, как армейские уполномоченные получали от эсэсовцев сопроводительные листы».4

Эти вагоны должны были отправлять польские железнодорожники, удостоверившись, что их содержимое соответствует описи. Поэтому сведения Франтишека Зомбецкого, дежурного по движению на станции Треблинка, чрезвычайно детальны:

В вагоны были погружены мужские пальто, связанные по несколько штук, отдельные мужские костюмы, пиджаки, белье, отдельно детская одежда и дамские костюмы, платья, блузки, свитера старые и новые, шляпы, шапки, отдельно мужские сапоги с голенищами, полусапожки мужские, дамские и детские. Белье мужское, дамское, детское, отдельно — использованное и новое, даже подушки и конверты для младенцев. <…> В сумки сложены карандаши, авторучки и очки; трости и зонтики связаны в отдельные пачки. Целые сумки также наполнялись катушками ниток всех сортов и цветов. Отдельно связали куски кожи для обуви, твердой кожи для подметок, материалы для одежды, портфели. В картонные коробки упаковали приборы для бритья, бритвы, ножики, машинки для стрижки, зеркальца, даже кастрюли всякого рода, тазы, столярные инструменты, пилы, рубанки, молотки, в общем — всё то, что могла привезти в лагерь толпа в несколько сот тысяч людей <…>. В вагонах высылалась также масса волос после стрижки женщин. Груз этих вагонов определялся как военная пересылка: Gut der Waffen SS. Вагоны направлялись в Германию, а иногда на адрес «трудового лагеря СС» в Люблине.5

Именно там находилась штаб-квартира Глобочника и штаб операции «Рейнхард».

Сам Глобочник относился к своей роли стража награбленного еврейского имущества, как лис — к охране курятника. Пост шефа полиции в люблинском округе Генерал-губернаторства был для него вторым шансом на карьеру в нацистской иерархии, после того как его выгнали из штата венского гаулейтера… за коррупцию. Молниеносное разграбление венских евреев сразу же после аншлюса Австрии было первой мастерски проведенной акцией «аризации», т. е. захвата еврейского имущества, в которой показал свои способности Адольф Эйхман, а первым помощником его был — как видим, чуть-чуть излишне в собственных интересах — Глобочник. Пару лет спустя оба войдут в число виднейших исполнителей «окончательного решения еврейского вопроса». Генрих Гиммлер, шеф полиции и СС в Третьем Рейхе, питал к Глобочнику особую слабость. «Дорогой Глобус, — писал он, допуская уменьшительное обращение в официальной переписке, — получил твое письмо от 4 ноября 1943 г. с рапортом о завершении операции “Рейнхард”…»6

О потребности называния

Целью этой операции, как мы уже говорили, было уничтожение всех евреев в Генерал-губернаторстве. Как такую затею назвать? Мы принадлежим к поколению, не видевшему Холокоста собственными глазами, и можем получить знание о нем (притом никогда не окончательное) лишь посредством слов. Но трудно найти такие слова. У погибших голоса нет, а те, что выжили, самим своим свидетельством заключены в молчание. Зрелище насилия, жертвами которого они были в концлагерях, во время попыток скрыться, голода, пыток, разрушало человеческий контакт с реальным миром. Их свидетельство в немалой мере невыразительно, так как боль и физическое насилие разрушают язык, отбрасывая человека в доязыковое состояние.7

Но травма — состояние после боли — остается и требует выражения. Ибо то, что страшно, страшит до тех пор, пока у него нет настоящего названия. Когда оно получает имя, то отдаляется от нас, уплывает, перестает быть нашим кровным делом, не точит нас так, как точило до наречения имени, потому что вновь обретает контакт с реальностью.

То, что нацисты сделали с евреями, было неописуемо, — писал Теодор Адорно в Minima Moralia, — но все-таки должно найти выражение, если жертв, которых и так слишком много, не хотят отдать проклятию забвения. В английском языке используется понятие «геноцид».8 Но по определению, записанному в Международной декларации прав человека, невыразимое осталось — во имя протеста — ополовиненным. Повышения до ранга понятия удостоена лишь возможность: институт, находящийся под запретом, отвергаемый, оспариваемый.9

Адорно здесь говорит о потребности и последствиях называния в публичном, институциональном языке: преступление требует своего параграфа, хоть этот параграф никак не делает его «нормой». Поль Селан также часто требовал названия, говоря, что название заново определяет случившееся. В публичном — не институциональном — языке, в статьях и рассуждениях историков, в дискуссиях публицистов страшные вещи обозначаются эвфемизмами, которые, если повторить вслед за Иоанной Токарской-Бакир, исполняют роль уникальных понятий.

В частной жизни мы тоже не можем вот так просто говорить о народоубийстве. Когда мы сталкиваемся с описаниями истреблений из давнего или недавнего прошлого, а тем более из современности, первая наша реакция — отторжение. Память хранит сведения об этих событиях в каких-нибудь дальних закутках, а на первый план выходит другая история — история человеческого геройства и солидарности. Вести о Холокосте напоминают нам не только о смерти, но и о людском зверстве. А зверство окружено многими кругами запретов. Это одна из причин, из-за которых постоянно всплывает тема невыразимости Холокоста: речь о нем — никогда не прямая, но всегда как-нибудь не так сформулированная. Эта тема так горяча, что одно прикосновение к ней уже обжигает.

На первый взгляд, снимок из Треблинки не касается того, о чем мы сейчас говорим. Как уже упоминалось, сцена похожа на иконографию жатвы: окончание работ, еще не праздник урожая, но уже отдых. Белые платки на головах женщин, белые рубашки мужчин, солнечный свет, земля словно вспахана. Но это только на первый взгляд.

Хороший снимок, по словам Сусаны Зонтаг, обладает силой максимы, цитаты или пословицы.10 Он схватывает реальность и предъявляет ее нам. В этом смысле снимок из Треблинки нехорош, так как его значение нелегко понять. Его нужно разгадывать и интерпретировать. Главное — кости и черепа — хоть и на первом плане, но как бы скрыто, неясно. Непонятны и скрытые мысли, чувства людей, собравшихся вокруг этих костей. Мы не знаем, кто был автор этого кадра и с какой целью он снимал. Судя по качеству снимка, он не был профессиональным фотографом — что, впрочем, прибавляет снимку подлинности: мы видим в нем документ. Судя по мундирам и видам оружия, это сороковые годы. От закрытия лагеря смерти прошло уже довольно много времени: черепа и кости чистые.

Ситуация на снимке наполовину официальна: крестьян (вероятно, это жители окрестностей Треблинки) окружают вооруженные солдаты или милиционеры, но между обеими группами не видно напряжения или конфликта. Люди в форме стоят близко к гражданским, хотя и не смешиваются с ними. Люди заняты тем, что позируют, меняются местами с соседями, заканчивают какой-то разговор. Не видно напряжения и в их отношении к черепам и костям, аккуратно разложенным перед сидящими. Никто на них не смотрит. Что-то происходит в центре группы: больше людей глядит в ту сторону, чем на фотографа. Может быть, там еще не были готовы, еще не организовались («подвинься»?). Каждым своим жестом (и словом) они подтверждают нормальность своего положения: расстановка, разговор. Эту сцену должен был сопровождать немалый гвалт (и кладбищенский запах). Вот, собрались после рабочего дня, после успешных трудов, расселись для фотографии. Достаточно спокойны. Устали.

Вопреки нынешним обычаям, никто не улыбается в объектив. Все серьезны, недоверчивы. Наверняка до сих пор их нечасто снимали; может быть, их беспокоит, что будет дальше с этой фотографией. Может быть, это улика их присутствия на месте осквернения кладбища? Однако они естественным образом встали в полукруг, как на традиционных групповых снимках — например, после сборов. Эти крестьяне из ближней округи, скорее всего, были пойманы с поличным при перекапывании земли в поисках еврейского золота и драгоценностей, либо их пригнали, чтобы выровнять грунт после тех, кто копал раньше. Если представить себе эту фотографию опубликованной в коммунистической прессе, подпись гласила бы: «После работы».

О том, что у «перехвата» еврейской собственности было много сторонников

Явление, о котором напоминает наш снимок, — грабеж еврейского имущества — начинается в Европе, оккупированной нацистами, задолго до уничтожения евреев. В целом связь евреев с деньгами, с золотом — это, наряду с образом еврея-богоубийцы, самое частое антисемитское клише. У обоих признаков есть общий «троп» — еврея-кровопийцы. В переносном смысле это также «еврей-эксплуататор», как и «еврей — ритуальный убийца» невинных христианских младенцев. Помимо разных вариантов темы еврейских заговоров — например, что евреи кому-то «всадили нож в спину» или превратились в рассадник большевизма, — антисемитская пропаганда издавна использовала штамп «еврейского экономического засилья» (как и захвата правительств, которые, по представлениям антисемитов, были осаждены евреями), чтобы освободиться от еврейской «неволи».11

Грабеж еврейского имущества затронул германских, чешских и австрийских евреев, подвергшихся так называемой «аризации» еще до того, как Гитлер развязал войну. Как пишет историк об этом аспекте политики национал-социалистов, «это был один из крупнейших трансфертов собственности в наше время».12

Экспроприация происходила двумя путями: с помощью юридических актов об изъятии собственности евреев (аризация в прямом значении слова) и через манипуляцию зарплатами, налогами и курсами обмена валют в контексте политики вынужденной эмиграции, объектом которой было еврейское население в Третьем Рейхе. Одним из самых последовательных бюрократов в этой сфере стал Адольф Эйхман. И именно с помощью опыта, полученного в этой сфере, позже была организована чрезвычайно эффективная система отправки евреев в лагеря смерти.

***

Этот опыт выглядит неодинаковым для Третьего Рейха и для оккупированных либо зависимых от Германии стран. По-своему обстояло дело в Польше, по-своему — во Франции, Венгрии или Греции, но местные общества с удовлетворением воспринимали общие признаки механизма «перехвата» (przewłaszczenie) и перераспределения еврейской собственности в пользу арийцев.

В странах оккупированной Европы мы имеем дело, с одной стороны, с эксплуатацией и притеснением захваченной страны в целом, а с другой — с различиями во внутренней политике, со всеобщей и полной дискриминацией евреев, плодами которой пользовалась в большей или меньшей мере остальная часть общества — «широкие слои» или «большая часть», по выражению Яна Карского.13 В Германии, пишет Саул Фридлендер, «в течение двенадцати лет существования Третьего Рейха основой антиеврейской кампании был грабеж еврейского имущества. Это был самый легко понятный и легко приемлемый элемент, лучше будет — оправданный, если нужно, с помощью простейших идеологических аргументов».14

Ведь европейское общественное мнение готово было согласиться с дискриминацией евреев. Не говоря уже о самой гитлеровской Германии, например, во Франции половина политических формирований перед войной выдвигала антисемитские лозунги. В предвоенной Польше, Румынии или Венгрии политический антисемитизм был распространен еще больше. А если дополнить эту картину антисемитизмом христианских костелов и церквей, вспомнить об их огромном общественном авторитете, то трудно удивляться, что устранение евреев из экономической жизни воспринималось как элитами, так и широкой общественностью во всей Европе с удовлетворением. Завоевать положение в обществе и благосостояние собственными усилиями — очень трудно и долго. Гораздо легче просто отнять добро, уже накопленное другими — под прикрытием закона, оправдывающего такие действия.

Снимки и документация Холокоста?

***

Когда мы пишем об Холокосте, нужно обратить особое внимание на сложность отношений между конкретными фактами и общим знанием, так как мы больше, чем другие исследователи современности, пользуемся личными документами — данными об индивидуальных судьбах: снимками, дневниками, письмами, записями и свидетельствами перед судом или перед учреждениями, занимавшимися после войны увековечением памяти об эпохе. Поскольку различные организации во время оккупации камуфлировали свою деятельность и заметали следы своих деяний, нет полноценной институциональной документации многих существенных событий того времени. Немцы хотели сделать Холокост бесследным. В таком случае возникает вопрос, на который нужно найти убедительный ответ: как трактовать эпизодические свидетельства, касающиеся лишь некоторых событий, чтобы понять то, что произошло в целом? Каким образом информацию о судьбах конкретных людей превратить в знание об эпохе?

Столкнувшись с такими проблемами, гуманисты разработали методологию критики источников. Но поскольку события, о которых заходит речь в теме Холокоста, по своей природе экстремальны, документация времен войны, оккупации и массовых преступлений отрывочна и нередко скомпонована злонамеренно, поэтому выяснение так называемой исторической правды об «эпохе печей» требует особого усилия. Взвешивать эмпирический материал, или род данных, которыми мы располагаем, описывать оккупационную действительность с помощью чаще всего используемых инструментов группировки данных — например процентов (скажем, какой процент крестьян помогал ищущим спасения евреям), приводить конкретные цифровые данные (например, сколько евреев было убито крестьянами на Подлясе) или выводить средние цифры (например, какова была стоимость еврейского имущества, захваченного соседями-поляками, в расчете на одного жителя) — в принципе невозможно или не имеет большого смысла. Чтобы понять общие черты случившегося, нам придется использовать более рафинированные способы аргументации, включая метод «плотного описания», используемый в антропологии.

***

Что происходило на земле лагерей смерти сразу после войны

***

Одним из самых первых свидетельств о том, что происходило в Треблинке сразу после войны, мы обязаны Михалу Калембасяку и Каролю Огродовчику, которые прибыли на территорию лагеря 13 сентября 1945 г. и отметили, среди прочего, следующее:

По прибытии на место мы убедились, что на месте, где находился лагерь, оказалось изрытое поле, перекопанное окрестным населением. Поле было так изрыто, что в некоторых местах были ямы до 10 м глубины, в которых виднелись человеческие останки — берцовые кости, челюсти и т. п. <…> Нынешнее состояние Тремблинки [так в оригинале. — Я. Г.] представляет большое поле, кое-где с зарослями деревьев. Все находившиеся там бараки сожжены или разграблены начисто окрестным населением. Мы застали только остатки. О большом числе убитых тут людей свидетельствует факт, что выкопанные ямы десятиметровой глубины переполнены человеческими костями. <…>

Под каждым деревцом были дыры, выкопанные искателями золота и бриллиантов. Запах трупов и газа так ударил нам в голову, что у нас с коллегой началась рвота и жуткое царапанье в горле.

Продвигаясь дальше по территории, мы застали людей, которые копались в ямах, разрывая землю. На наш вопрос: «Что вы тут делаете?» — они ничего не ответили. На расстоянии от высшей точки (около 300 м), где раньше находился крематорий, мы заметили группу людей с лопатами, которые рылись в земле. Увидев нас, они начали убегать. <…> Чрезвычайно удивляет, что место, освященное мученической смертью миллионов невинных людей, до сих пор не было защищено от грабежа и алчности окрестной деревенщины. <…> На раскопке этой территории — каких-нибудь двух квадратных километров — должны были работать тысячи людей, потому что объем вырытых ям колоссален. <…>

Нужно упомянуть, что на территории, где находится Тремблинка, господствуют чудовищные отношения. Население, обогатившееся золотом, вырытым из могил, занимается грабежом и ночными нападениями на соседей. Мы пережили огромный страх, когда в одной халупе, в нескольких сотнях метров от той, где мы ночевали, женщину жгли огнем, добиваясь таким способом, чтобы она выдала место, куда спрятала золото и ценности.15

***

Замечания об убийстве евреев местными жителями

Итак, мы видим, что грабеж еврейского имущества и убийство евреев — два рода деятельности, тесно связанные между собой. Как мы помним из истории, Сталин и Гитлер совершили раздел Польши в сентябре 1939 г., так что тогдашняя граница между СССР и Третьим Рейхом до лета 1941 г. проходила примерно по линии Буга и Сана, разделяя почти напополам территорию довоенного польского государства. Убийство евреев в массовых размерах началось с момента нападения Гитлера на Советский Союз в июне 1941 г., так что первая волна убийств на восточном фронте происходила на территории бывшей Польши.

Именно в этих условиях 10 июля 1941 г. жители Едвабно уничтожили своих еврейских соседей. Подобные же преступления имели место летом и ранней осенью как минимум в двух дюжинах местечек близ Белостока.16 Выяснилось, что польское население, поощряемое немецкими отделами умиротворения, с первого же момента начало принимать участие в истреблении евреев. Документы подполья Армии Крайовой по ходу дела отмечают эти события. Вооруженные группы добровольцев, милиции, созданной в переходный период из местного населения, позже частично вошли в структуры местного управления и созданной немцами полиции. И вплоть до падения власти гитлеровцев украинцы, литовцы, латыши, эстонцы, русские, белорусы или поляки будут составлять персонал вспомогательных формирований, по-разному называющихся на разных языках, но везде участвующих в преследовании и истреблении евреев.

***

Дальше к востоку, на территории рейхскомиссариата Украина, в Белоруссии и в странах Балтии, свыше 300 тыс. местных жителей служили в полицейском аппарате, составляя основу аппарата безопасности в тылу Восточного фронта.17 Именно они в основном и «очищали» территорию от евреев во время второй волны убийств, когда началась ликвидация скоплений еврейского населения в ранее созданных гетто. Помимо истребительных выселений в «Транснистрию» по приказу маршала Иона Антонеску, где десятки тысяч евреев умерли от истощения и голода, на восточном фронте не только немцы, но и румыны организовывали резню евреев, например в Одессе. Облаву 16 и 17 июля 1942 г. в Париже, в результате которой на зимний велодром (Vélodrome d’Hiver) было согнано 13 тыс. евреев, производила французская полиция. Лишь несколько сотен из арестованных в тот раз людей пережили последовавшую депортацию в Освенцим. Во второй половине 1944 г., после занятия Венгрии гитлеровской армией, у власти были поставлены местные фашисты (салашисты), которые приступили к уничтожению еврейских сограждан. В том же году, в ходе молниеносной операции, которую координировал штаб А. Эйхмана, 400 тыс. венгерских евреев были вывезены в Освенцим.

Много ли евреев в оккупированной Европе было убито «местными» — из общего числа 6 миллионов жертв Холокоста? Следует учесть, что, в зависимости от принятых методов подсчета, историки называют числа между одним и полутора миллионами. Сколько евреев было убито согражданами на территории довоенной Польши? Их число можно оценить в несколько сотен тысяч. А сколько евреев было убито согражданами только в коренных польских землях? Исследования на эту тему сейчас еще ведутся, и в ближайшем будущем мы узнаем и эти цифры, пока же число жертв можно оценить в несколько десятков тысяч.18 Тем не менее для понимания случившегося нужна не столько статистика (наверняка приблизительная), сколько точное знание конкретных событий.

***

Потому-то разграбление еврейской собственности во время Второй мировой войны стало общим опытом всей Европы. От Днепра и до Ла-Манша, Салоник или Корфу ни один общественный класс не устоял перед искушением. И если спросить, что общего между швейцарским банкиром и польским крестьянином, — кроме того, что оба они люди и имеют бессмертную душу, — ответ, лишь слегка стилизованный, будет звучать: золотой зуб, вырванный из черепа убитого еврея.

Примечания:

1 Этот снимок впервые был показан широкой общественности вместе со статьей «Золотая лихорадка в Треблинке», которую написали журналисты Петр Глуховский и Мартин Ковальский (Большой Формат: Приложение к «Газете Выборчей». 2008. 8 января). Они сообщают, что обнаружили фотографию в одной из халуп в Вольке, местности около Треблинки, и что она была сделана после акции, в которой войско задерживало крестьян, перекапывающих территорию лагеря в поисках золота и драгоценностей. Задержанных крестьян называли «копателями». Сейчас снимок находится в Музее борьбы и мученичества в Треблинке. По другой правдоподобной версии, люди, изображенные на фотографии, согнаны для приведения в порядок ранее раскопанных могил. Однако трудно игнорировать информацию журналистов «Газете Выборчей», согласно которой, владелец снимка однозначно назвал изображенных на снимке «копателями, схваченными милицией». Известно также, что приведением в порядок территории Треблинки власти не занимались до 1958 г. (а снимок, без сомнения, относится ко второй половине 1940-х гг.), но даже тогда милиция и люди, занятые наведением порядка, охотно включались в поиски золота. Что касается интерпретаций, связывающих фотографию с другими обстоятельствами, например, с эксгумацией могил красноармейцев — как пытаются утверждать Михал Маевский и Павел Решка, авторы статьи «Загадка старого снимка» (Речь Посполитая. 2011. 22–23 января; в приложении «Плюс-Минус» от того же дня статья тех же авторов «Тайна старой фотографии»), — то они не подкреплены никакими вещественными доказательствами.

2 Gross J. T. Strach. Antysemityzm w Polsce tuż po wojnie. Historia moralnej zapaści. Kraków: Znak, 2008. (Гросс Я. Т,. Страх. Антисемитизм в Польше сразу после войны. История морального упадка. Краков: Знак, 2008).

3 То есть Варшавское генерал-губернаторство — часть Польши, не включенная непосредственно в состав Германии после сентября 1939 г.

4 Цит. по: Sereny G. Into That Darkness. From Mercy Killing to Mass Murder. New York — St. Louis — San Francisco: McGraw Hill Book Company, 1974. P. 101, 133.

5 Ibid. S. 72.

6 Blatt T. Sobibor. The Forgotten Revolt. A Survivor’s Report. Issacuah WA, H.E.P., 1998. P. 92.

7 Scarry E. The Body in Pain. The Making and Unmaking of the World. Oxford: Oxford University Press, 1985.

8 Этот термин — «геноцид» — был создан польским юристом еврейского происхождения Рафалом Лемкином (1900–1959), потерявшим в годы войны большую часть своей семьи. Его стараниями Генеральная ассамблея ООН приняла в декабре 1948 г. Конвенцию о предотвращении и наказании преступлений геноцида.

9 Adorno T. W. Minima Moralia. Refleksje z poharatanego życia / Tłum. M. Łukasiewicz. Kraków: Wyd. Literackie, 1999. S. 303.

10 Sontag S. Regarding the Pain of Others. New York: FSG, 2003. P. 22.

11 Питательной средой для теории заговоров уже больше ста лет назад стали «Протоколы сионских мудрецов» — сфабрикованная царской охранкой фальшивка о том, как евреи пытаются овладеть миром. См., напр.: Segel B. W. A Lie and a Libel.The History of the Protocols of the Elders of Zion. Lincoln–London: University of Nebrasca Press, 1995.

12 Bajohr F. The Beneficiaries of “Aryanization”. Hamburg as a Case Study // Yad Vashem Studies. 1998. N 26. P. 173.

13 «Решение немцами еврейского вопроса — могу это утверждать с полной ответственностью за свои слова, — писал Ян Карский, — было важным и весьма опасным оружием немцев для морального умиротворения широких слоёв польского общества. <…> …Этот вопрос, однако, создает нечто вроде узкого мостика, на котором единодушно [подчеркнуто автором. — Я. Г.] сходились немцы и немалая часть польского общества». Полный текст отчета Яна Карского, написанного во время курьерской миссии на рубеже 1939 и 1940 гг., читатель может найти в журнале «Говорят Века» (Mówią Wieki) от ноября 1992 г. или в «Новейших Делах» (Dzieje Najnowsze. 1989. N 2. S. 179–200.

14 Friedländer S. Czas eksterminacji. S. 567.

15 Яд ва-Шем. Колл. 033. отчет № 730.

16 Machcewicz P. Wokół Jedwabnego // Wokół Jedwabnego. T. 1. S. 31 i nast.

17 Dean M. Collaboration in the Holocaust. Crimes of the Local Police in Belorussia and Ukraine 1941–1945. New York: St. Martin’s Press, 2000. S. 60, 70.

18 См. интервью Барбары Энгелькинг, Яна Грабовского, Яцека Леоцяка, Дариуша Либёнки и Алины Скибинской, сотрудников Центра исследований Холокоста Института философии и социологии ПАН: Pawlicka A. Spójrzmy prawdzie w oczy. // Wprost. 2011. N 1; Szczęsna J. Obrzeża Zagłady. Jak Polska długa i szeroka // Gazeta Wyborcza (Świąteczna). 2011. 08.01; Okoński M. Sny o Bezgrzesznej // Tygodnik Powszechny. 2011. 11.01; Zychowicz P. Chłopi mordowali Żydów z chciwości // Rzeczpospolita. 2011. 12.01.

copyright Fotografie: © Agencja Gazeta

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>